Надо ли бороться или все оставить так как есть гамлет

Монолог Гамлета в разных переводах

Что я такого сделала, что ты
Так груб со мной?

Вы сделали такое,
Что угашает искренность и стыд,
Шельмует правду, выступает сыпью
На лбу невинности и чистоты
И превращает брачные обеты
В торг игроков. Вы совершили то,
Что обездушивает соглашенья
И делает пустым набором слов
Обряды церкви. Небеса краснеют
И своды мира, хмурясь, смотрят вниз,
Как в судный день, чуть вспомнят ваш
поступок,

Нельзя ль узнать, в чем дела существо,
К которому так громко предисловье?

Гамлет, перестань!
Ты повернул глаза зрачками в душу,
А там повсюду пятна черноты,
И их ничем не смыть!

Валяться в сале
Продавленной кровати, утопать
В испарине порока, любоваться
Своим паденьем.

. с убийцей и скотом,
Не стоящим одной двухсотой доли
Того, что тот. С петрушкой в королях.
С карманником на царстве. Он завидел
Венец на полке, взял исподтишка
И вынес под полою.

Со святочной игрушкою.

О, горе, с ним припадок!

Ленивца ль сына вы пришли журить,
Что дни идут, а он под злую руку
Приказов ваших страшных не свершил?
Не правда ли?

Нет, что с тобой? Ты смотришь в пустоту,
Толкуешь громко с воздухом бесплотным,
И дикостью горят твои глаза.
Как сонные солдаты по сигналу,
Взлетают вверх концы твоих волос
И строятся навытяжку. О сын мой,
Огонь болезни надо остужать
Невозмутимостью. Чем полон взор твой?

Нет. Ничего. Лишь то, что пред глазами,

Да вот же он! Туда, туда взгляните:
Отец мой, совершенно как живой!
Вы видите, скользит и в дверь уходит.

Все это плод твоей больной души.
По части духов бред и исступленье
Весьма искусны.

Ах, Гамлет, сердце рвется пополам!

Вот и расстаньтесь с худшей половиной,
Чтоб лучшею потом тем чище жить.
Спокойной ночи. Не ходите к дяде.
Взамен отсутствующего стыда
Усвойте выдуманную стыдливость.
Она привьется. В маске доброты
Вы скоро сами пристраститесь к благу.
Повторность изменяет лик вещей.
В противность злым привычкам добрый навык
Смиряет или гонит прочь чертей.
Впоследствии, когда вы захотите,
Чтоб вас благословили, попрошу
Тогда и я у вас благословенья,
А что касается до старика,

(показывает на Полония)

Что ж теперь мне делать?

Еще вы спрашиваете? Тогда
И продолжайте делать, что хотите.
Ложитесь ночью с королем в постель
И в благодарность за его лобзанья,
Которыми он будет вас душить,
В приливе откровенности сознайтесь,
Что Гамлет вовсе не сошел с ума,
А притворяется с какой-то целью.

Ты знаешь сам, что я скорей умру,
Чем соглашусь предать тебя.

Меня
Шлют в Англию. Слыхали?

Да, к несчастью.
Я и забыла. Это решено.

Источник

Что сказал Гамлет?

Наверное, первая ассоциация, возникающая при имени Гамлет, это чаще всего хрестоматийная реплика шекспировского персонажа «быть или не быть?». Думаю, для большинства из нас и сама фигура Гамлета, и трудноразрешимые проблемы, мучившие его, воспринимаются нами как некоторая литературная схема, своего рода заезженное клише отвлечённых образов и идей, не имеющее никакого отношения к нашей сегодняшней жизни.

Извечный гамлетовский вопрос: «быть или не быть?» Что он означает на самом деле? Перед каким выбором стоял шекспировский Гамлет, и почему всё-таки нас до сих пор (во всяком случае, некоторых из нас) волнует тот же самый вопрос? А может быть, мы сегодня переосмыслили тот гамлетовский выбор, и вкладываем в него какой-то иной смысл, отличный от шекспировского?

«Вопрос поставлен: быть или не быть?
В чём больше доблести, в душе терзаться
Под гнётом яростной судьбы,
Или вооружившись против моря бед,
Покончить с ними? Умереть, уснуть;
И больше уж не быть. И сном прервать
Всю боль сердечных мук и тысячи невзгод,
Рождённых тленной плотью,
Вот цель заветная: уснуть, уснуть навек
И видеть сны, но вот загвоздка,
Что за сны на смертном ложе нам приснятся,
Когда земного бытия покров отброшен,
Вот, медлим отчего расстаться со скорбями;
Не то, кто снёс бы времени насмешки
И рока бич безжалостный,
Неправду угнетателя и оскорбленья гордеца,
Мучения любви неразделённой, суд запоздалый
И чинов надменность, пинки ничтожества,
Что терпеливо сносит добродетель,
Когда покой так просто обрести
Ударом острого кинжала?
Кто стал бы бремя тяжкое влачить,
Кряхтя под ношею постылой жизни,
Не будь в нас страха перед той страной далёкой,
Откуда путник ни один не возвращался,
Склоняющего волю терпеть все беды наши,
И не бежать к другим, неведомым доныне?
Так, совесть всех нас в трусов превращает;
И пресекается решимость наша,
Как серпом, движеньем мысли,
Искореняющей намеренья лихие,
Всю мощь и силу замыслов кипучих,
На деле неспособных воплотиться. – Ну, будет!
Прекрасная Офелия! В твоих молитвах, нимфа,
Помяни грехи мои».

Из текста монолога следует, что Принц Датский рассматривает следующую альтернативу: либо терпеть посылаемые нам скорби и невзгоды, терзаясь при этом душой, либо вступить в противоборство с гнетущими нас обстоятельствами и при этом погибнуть. Почему обязательно и неизбежно погибнуть? Интересно, что возможность победы над злом не обсуждается вообще. Покончить со злом – означает для Гамлета – умереть.

«…вооружившись против моря бед,
Покончить с ними? Умереть, уснуть»;

Прямо скажем, на первый взгляд получается какая-то однобокая трактовка, причём, совершенно лишённая для нас привычной логики. А мы зачастую всё ещё считаем, что Гамлет – персонаж героический, «благородный», как называет его в конце пьесы Лаэрт. («Простим друг друга, благородный Гамлет..»). Здесь же выходит, что Принц не может отделаться от навязчивой суицидальной идеи, какое уж тут благородство, какая борьба за справедливость, если борьба за эту самую справедливость имеет лишь одну привлекательную перспективу: забыться смертным сном. И ни о каком торжестве добра над злом и речи нет.

Читайте также:  Как на английском языке будет солнышко

Все эти многочисленные «почему?» остаются без ответа, если смотреть на пьесу Шекспира и на образ Гамлета с точки зрения нашей сегодняшней обмiрщённой морали. Мы не учитываем, что Шекспир жил и творил 400 с лишним лет назад, когда в современном ему обществе преобладали принципы христианской нравственности, и никакой речи о проповеди суицида у шекспировских героев и быть, конечно, не могло. Проблему непонимания основной мысли центрального монолога Гамлета следует, очевидно, искать в том, что наши сегодняшние нравственные критерии оценки тех или иных событий и человеческих поступков слишком разошлись с критериями оценки шекспировских времён, слишком от них отличаются, вплоть до полного непонимания нами мотивов, которыми руководствовались персонажи пьес Шекспира XVI века.

Встав на позицию христианской морали, мы найдём и ответы на поставленные вопросы. Ответ на проблему «быть или не быть» даётся автором в последней сцене пьесы, когда умирающий Гамлет, обращаясь к Горацио, говорит:

«…Я мёртв, Горацио,
Но ты живи, чтобы историю мою поведать
Недовольным».

В переводе Пастернака это место звучит так:

«…Всё кончено, Гораций.
Ты жив. Расскажешь правду обо мне
Непосвящённым».

В переводе Лозинского – следующим образом:

«…Горацио, я гибну;
Ты жив; поведай правду обо мне
Неутолённым».

В оригинале читаем:

“…Horatio, I am dead;
Thou livest; report me and my cause aright
To the unsatisfied”.

Если принять первый вариант перевода
«…чтобы историю мою поведать
Недовольным»,
то всё встаёт на свои места, а именно, получается, что история Принца Датского рассказана в назидание «недовольным». Кто такие «недовольные» в контексте пьесы? Прежде всего, сам Гамлет. Он недоволен существующим положением вещей, рвётся наказать зло, причём, знает, что делать этого нельзя (христианская нравственность этого не допускает. Vengeance is Mine, I will repay / Мне отмщение, Аз воздам), поэтому-то и в монологе бунт равносилен самоубийству, и совесть Гамлета тут же его и обличает в грехе подобного помысла. Оттого и монолог Гамлета заканчивается репликой:

«Прекрасная Офелия! В твоих молитвах, нимфа,
Помяни грехи мои».

Другими словами, историей своей жизни Гамлет призван свидетельствовать таким же, как он сам «недовольным», что всякий бунт против зла обречён, что зло побеждается не злом, а совсем другими методами (победой греха и зла в самом себе, смирением своей гордыни, смирением страстей, одним словом, методами духовного, а не материального порядка). Тогда и вопрос, поставленный Гамлетом в центральном монологе «быть или не быть», получает однозначный ответ: «больше доблести» в том, чтобы терпеть «гнёт яростной судьбы», а не бунтовать против него по-детски, «вооружившись против моря бед». Такое «вооружённое восстание» неизбежно приводит к плачевному концу, что и засвидетельствовал нам своей жизнью и смертью Гамлет.

Источник

О дева! Нимфа! О богиня, молись скорее за меня
Молись о мысли совершённой незавершённого греха.

Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться.
И знать, что этим обрываешь цепь
Сердечных мук и тысячи лишений,
Присущих телу. Это ли не цель
Желанная? Скончаться. Сном забыться.
Уснуть. и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет
Несчастьям нашим жизнь на столько лет.
А то кто снес бы униженья века,
Неправду угнетателей, вельмож
Заносчивость, отринутое чувство,
Нескорый суд и более всего
Насмешки недостойных над достойным,
Когда так просто сводит все концы
Удар кинжала! Кто бы согласился,
Кряхтя, под ношей жизненной плестись,
Когда бы неизвестность после смерти,
Боязнь страны, откуда ни один
Не возвращался, не склоняла воли
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Так всех нас в трусов превращает мысль,
И вянет, как цветок, решимость наша
В бесплодье умственного тупика,
Так погибают замыслы с размахом,
В начале обещавшие успех,
От долгих отлагательств. Но довольно!
Офелия! О радость! Помяни
Мои грехи в своих молитвах, нимфа.

Перевод Б.Пастернака, адаптированный
для спектакля Театра на Таганке
в исполнении Владимира Высоцкого:
———————————

Фима Жиганец
——————-
Шекспир в переводе на блатной

ПОГОНЕНИЯ ГАМЛЕТА,
БОСЯКА ДАТСКОГО

Так быть иль нет, не быть? Вот он, вопрос!
Что благороднее: в душе ль сносить удары
и раны наносимые безжалостной судьбой,
иль, взяв клинок, упершись в острие,
покончить разом с этим морем бедствий?
Уйти в небытие. Заснуть. Не продолжать.
И этим сном сказать: “ Мы прекратили
и сердца боль, и тысячи природных катаклизмов,
которым плоть подвержена.” Не это ли венец
подспудного желанья. Уйти в небытие. Уснуть.
Уснуть. быть может, видеть сны. А, вот оно, сомненье!
Какие ж сны быть могут в смертном небытье,
когда мы уж отринули всех смертных суету?
Вот это заставляет колебаться, и в этом объяснение тому,
Что мы влачим так долго жизни бремя.
Иначе, кто бы стал сносить побои и глумления эпохи,
и гнет неправедный, и дерзость гордеца,
И боль отвергнутой любви, судебный произвол,
Презренье ведомств, и пинки,
что получает добродетель от подонков,
Когда утешиться он мог бы
одним клинка ударом? И кто б тянул такую ношу,
стеная и потея от тягОты жизни,
когда б не ужас неизвестного по смерти,
той тайной стороны от рубежей которой
еще и разу не вернулся путник? Тот ужас мутит волю
и убеждает, что лучше уж терпеть те беды, что имеем,
чем в поисках неведомых носиться.
И осознанье этого вдруг трусов делает из нас,
и вот простейший вывод
уже сокрыт под патиною мыслей,
и мощный наш порыв
при этих доводах меняет свой поток
и к действу не приводит. Но тише!
Вот прекрасная Офелия! О, нимфа, все мои грехи
в твоих молитвах упомянуты пусть будут.

Читайте также:  Слушать как будто мы вдвоем и не было разлук

Источник

Что сказал Гамлет?

Первая ассоциация, возникающая при имени Гамлет, это, наверное, чаще всего хрестоматийная реплика «быть или не быть?». Думаю, большинством из нас и сама фигура Гамлета, и мучившие его проблемы, воспринимаются как некоторая литературная схема, своего рода заезженное клише отвлечённых образов и идей, не имеющее никакого отношения к нашей сегодняшней жизни.

Извечный гамлетовский вопрос: «быть или не быть?» Что он означает на самом деле? Перед каким выбором предстоял шекспировский Гамлет, и почему всё-таки до сих пор (во всяком случае, некоторых из нас) волнует тот же самый вопрос? А может быть, мы сегодня переосмыслили тот выбор, который пытался сделать Гамлет, и вкладываем в него какой-то иной смысл, отличный от шекспировского?

«Вопрос поставлен: быть или не быть?
В чём больше доблести, в душе терзаться
Под гнётом яростной судьбы,
Или вооружившись против моря бед,
Покончить с ними? Умереть, уснуть;
И больше уж не быть. И сном прервать
Всю боль сердечных мук и тысячи невзгод,
Рождённых тленной плотью,
Вот цель заветная: уснуть, уснуть навек
И видеть сны, но вот загвоздка,
Что за сны на смертном ложе нам приснятся,
Когда земного бытия покров отброшен,
Вот, медлим отчего расстаться со скорбями;
Не то, кто снёс бы времени насмешки
И рока бич безжалостный,
Неправду угнетателя и оскорбленья гордеца,
Мучения любви неразделённой, суд запоздалый
И чинов надменность, пинки ничтожества,
Что терпеливо сносит добродетель,
Когда покой так просто обрести
Ударом острого кинжала?
Кто стал бы бремя тяжкое влачить,
Кряхтя под ношею постылой жизни,
Не будь в нас страха перед той страной далёкой,
Откуда путник ни один не возвращался,
Склоняющего волю терпеть все беды наши,
И не бежать к другим, неведомым доныне?
Так, совесть всех нас в трусов превращает;
И пресекается решимость наша,
Как серпом, движеньем мысли,
Искореняющей намеренья лихие,
Всю мощь и силу замыслов кипучих,
На деле неспособных воплотиться. – Ну, будет!
Прекрасная Офелия! В твоих молитвах, нимфа,
Помяни грехи мои».

Из текста монолога следует, что Принц Датский рассматривает следующую альтернативу: либо терпеть посылаемые нам скорби и невзгоды, терзаясь при этом душой, либо вступить в противоборство с гнетущими нас обстоятельствами и при этом погибнуть. Почему обязательно и неизбежно погибнуть? Интересно, что возможность победы над злом не обсуждается вообще. Покончить со злом – означает для Гамлета – умереть.

«…вооружившись против моря бед,
Покончить с ними? Умереть, уснуть»;

Прямо скажем, на первый взгляд получается какая-то однобокая трактовка, причём, совершенно лишённая для нас привычной логики. А мы зачастую всё ещё считаем, что Гамлет –персонаж героический, «благородный», как называет его в конце пьесы Лаэрт. («Простим друг друга, благородный Гамлет..»). Здесь же выходит, что Принц не может отделаться от навязчивой суицидальной идеи, какое уж тут благородство, какая борьба за справедливость, если борьба за эту самую справедливость имеет лишь одну привлекательную перспективу: забыться смертным сном. И ни о каком торжестве добра над злом и речи нет.

Все эти многочисленные «почему?» остаются без ответа, если смотреть на пьесу Шекспира и на образ Гамлета с точки зрения нашей сегодняшней обмiрщённой морали. Мы не учитываем, что Шекспир жил и творил 400 с лишним лет назад, когда в современном ему обществе преобладали принципы христианской нравственности, и никакой речи о проповеди суицида у шекспировских героев и быть, конечно, не могло. Проблему непонимания основной мысли центрального монолога Гамлета следует, очевидно, искать в том, что наши сегодняшние нравственные критерии оценки тех или иных событий и человеческих поступков слишком разошлись с критериями оценки шекспировских времён, слишком от них отличаются, вплоть до полного непонимания нами мотивов, которыми руководствовались персонажи пьес Шекспира XVI века.

Встав на позицию христианской морали, мы найдём и ответы на поставленные вопросы. Ответ на проблему «быть или не быть» даётся автором в последней сцене пьесы, когда умирающий Гамлет, обращаясь к Горацио, говорит:

«…Я мёртв, Горацио,
Но ты живи, чтобы историю мою поведать
Недовольным».

В переводе Пастернака это место звучит так:

«…Всё кончено, Гораций.
Ты жив. Расскажешь правду обо мне
Непосвящённым».

В переводе Лозинского – следующим образом:

«…Горацио, я гибну;
Ты жив; поведай правду обо мне
Неутолённым».

В оригинале читаем:

“…Horatio, I am dead;
Thou livest; report me and my cause aright
To the unsatisfied”.

Если принять первый вариант перевода
«…чтобы историю мою поведать
Недовольным»,

то всё встаёт на свои места, а именно, получается, что история Принца Датского рассказана в назидание «недовольным». Кто такие «недовольные» в контексте пьесы? Прежде всего, сам Гамлет. Он недоволен существующим положением вещей, рвётся наказать зло, причём, знает, что делать этого нельзя (христианская нравственность этого не допускает. Vengeance is Mine, I will repay / Мне отмщение, Аз воздам. Рим.12,19), поэтому-то и в монологе бунт равносилен самоубийству, и совесть Гамлета тут же его и обличает в грехе подобного помысла. Оттого и монолог Гамлета заканчивается репликой:

«Прекрасная Офелия! В твоих молитвах, нимфа,
Помяни грехи мои».

Другими словами, историей своей жизни Гамлет призван свидетельствовать таким же, как он сам, «недовольным», что всякий бунт против зла обречён, что зло побеждается не злом, а совсем другими методами (победой греха и зла в самом себе, смирением своей гордыни, смирением страстей, одним словом, методами духовного, а не материального порядка). Тогда и вопрос, поставленный Гамлетом в центральном монологе «быть или не быть», получает однозначный ответ: «больше доблести» в том, чтобы терпеть «гнёт яростной судьбы», а не бунтовать против него по-детски, «вооружившись против моря бед». Такое «вооружённое восстание» неизбежно приводит к плачевному концу, что и засвидетельствовал нам своей жизнью и смертью Гамлет.

Источник

“БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ, ВОТ В ЧЕМ ВОПРОС” (проблема выбора в трагедии “Гамлет”)

“БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ, ВОТ В ЧЕМ ВОПРОС” (проблема выбора в трагедии “Гамлет”)

Читайте также:  Как узнать есть ли видеокарта на ноуте

Для мыслящего человека проблема выбора, особенно если речь идет о выборе моральном, всегда трудна и ответственна. Несомненно, конечный итог определяется рядом причин и в первую очередь ценностной системой каждой отдельной личности. Если в своей жизни человек руководствуется высшими, благородными порывами, он, скорее всего, не решится на антигуманный и преступный шаг, не нарушит известные христианские заповеди: не убий, не укради, не прелюбодействуй и т.

Главный герой в порыве мести убивает нескольких человек, его поступки вызывают неоднозначные чувства, но осуждение в этом ряду стоит на последнем месте.

Мать Гамлета трудно назвать преступницей, но в глазах сына на ней лежит тяжкая моральная вина: она нарушила долг верности, забыв покойного мужа.

Гамлет видит две измены людей, связанных семейными и кровными узами: его матери и брата короля. Если уж самые близкие люди преступают законы родства, то чего можно ожидать от других? Иллюзорные представления рухнули, и это заставляет Гамлета по-новому взглянуть на окружающую действительность. Мир вокруг для него не просто помрачнел – он перевернулся, обнаружив изнанку привычных ценностей, понятий, идеалов, которые вдруг приобрели “двойной смысл”, многозначность.

Перед ним предстает масса неразрешенных вопросов, и главный из них: надо ли бороться с существующей несправедливостью или следует примириться с тем, какова жизнь?

Можно предположить, что до страшных происшествий, нарушивших его душевный покой, Гамлет был человеком цельным, его мысли и воля не расходились с делом. С тех пор как Призрак потребовал отомстить обидчику, Гамлет постоянно ощущает противоречие: его сознание ясно говорит, что он должен сделать, но ему не хватает воли, решимости. С другой стороны, можно предположить, что отнюдь не отсутствие воли оставляет Гамлета долгое время без действия.

Недаром тема смерти постоянно возникает в его рассуждениях: она находится в прямой взаимосвязи с осознанием бренности бытия.

… Вот в чем трудность;

Какие сны приснятся в смертном сне,

Когда мы сбросим этот бренный шум, –

Вот что сбивает нас; вот где причина

Того, что бедствия так долговечны.

Страх перед неизвестностью, перед этой страной, откуда не возвращался ни один путник, нередко заставляет людей вернуться в реальность и не помышлять о безвестном крае, откуда нет возврата.

Рассуждения Гамлета прерываются в связи с появлением Офелии. Перед возлюбленной, отвергнувшей его, Гамлет играет роль сумасшедшего. Его слова, на первый взгляд, лишены смысла.

Но могут ли сумасшедшему принадлежать слова: “…власть красоты скорее преобразит добродетель из того, что она есть, в сводню, нежели сила добродетели превратит красоту в свое подобие”. Любит ли он Офелию? Несомненно, любит.

Но в критический момент, находясь на грани жизни и смерти, на грани реального безумия, вызванного тем, что он никак не может решиться на месть, Гамлет жесток к той, которая его предала. Он советует Офелии уйти в монастырь, при этом гордость не позволяет ему спросить, чем был вызван поступок возлюбленной. В порыве разочарования Гамлет, продолжая играть роль безумного, признается: “К моим услугам столько прегрешений, что мне не хватает мыслей, чтобы о них подумать, воображения, чтобы придать им облик, и времени, чтобы их совершить”.

Что, как не горечь от предательства, говорит сейчас устами принца! В истории с Офелией Гамлет оказался перед выбором: как сильный и смелый мужчина он мог простить девушку, но избрал совершенно другой путь.

Смерть продолжает волновать его воображение. Мы помним, какие мысли у Гамлета вызвал найденный случайно череп придворного шута Йорика. Бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик, тысячу раз он носил на спине маленького Гамлета. И вот от него ничего не осталось: “Ступай теперь в комнату к какой-нибудь даме и скажи ей, что, хотя бы она накрасилась на целый дюйм, она все равно кончит таким лицом, – говорит Гамлет, – посмеши ее этим”.

В этом эпизоде появление Офелии, вернее того тела, которое раньше звалось Офелией, не прерывает размышлений Гамлета. Негодование принца вызывает голосящий в могиле сестры Лаэрт. Понятно, что, несмотря на кажущуюся жестокость по отношению к Офелии, Гамлет чувствует угрызения совести, связывая ее безумство со своими поступками и словами.

Его сердце разрывается от боли, и вся скопившаяся желчь выливается на безутешного в горе Лаэрта.

Как мне кажется, именно в этот момент, видя бьющегося в истерике Лаэрта, Гамлет приходит к очевидному разрешению своей проблемы выбора, хотя его слова и принимают за бред безумца:

Нет, покажи мне, что готов ты сделать:

Рыдать? Терзаться? Биться?

Напиться уксусу? Съесть крокодила?

Я тоже. Ты пришел сюда, чтоб хныкать?

Чтоб мне назло в могилу соскочить?

Заройся с нею заживо, – я тоже.

Гамлет обвиняет Лаэрта не в бездействии, а в том, что его поведение абсурдно, бессмысленно. Не так ли он сам ставил пьесу перед королем – убийцей, упрекал мать? Чего он достиг этими поступками?

Только того, что враг почувствовал опасность и предпринял вдвое больше усилий для того, чтобы обезвредить Гамлета.

Согласившись на схватку с Лаэртом, Гамлет поступает не как безумец. Однако обратим внимание: дух противоречия тревожит его даже в миг опасности.

Нельзя оправдать убийство одного человека другим убийством, но необходимо помнить, что для Гамлета были созданы невыносимые условия. Он хотел жить, жить достойно, руководствуясь только законами справедливости, но окружающие, погрязшие в своих греховных побуждениях, поставили жизнь Гамлета под угрозу. В глазах читателей он остается нравственно чистым, ибо преследовал благородные цели, и зло, которое он совершал, всегда было ответом на козни его противников.

Общепризнано, что Шекспир умел придать любому сюжету, даже использовавшемуся ранее, новый блеск, в привлекательной для него фабульной ситуации найти нечто глубоко жизненное, выражающее дух современной ему Европы. Удивительно, но этот дух воспринимается и современными читателями: все философские темы, поднятые Шекспиром несколько сотен лет тому, актуальны и в наше время.

Источник